верлибр

вчера я говорю: ни один парень не заставит меня встать раньше 9 утра.
но вообще-то был один.
его звали а. с такими людьми как он я обычно дерусь. мы категорически не сходимся: двое любителей поерничать и поязвить. единственное, что общего у нас было — весь огромный мир, который можно обосрать с ног до головы. этим мы и занимались. ходили по раскаленному до бела городу, подмечали плохо одетых прохожих и смешили друг друга до боли в животе. боже, парни-шмоточники — это дар твой.

но до того. до того он позвал меня гулять по утренней набережной и проспал. я два часа его ждала (роскошь для моих нынешних парней), стерла ногу в кровь и какой-то рыбак дал мне пластырь. я не скоро поняла насколько была уязвима и что он, вообще-то, вполне мог меня ограбить как минимум.
я обиделась, но дала а. второй шанс.
однако он и его проебал. я ждала его полчаса и тогда поставила ультиматум: или ты приходишь немедленно, или никогда. не знаю что заставило его действительно прийти. возможно, мое очевидное и неприкрытое безумие — я согласилась пойти гулять на рассвете с человеком, которого едва знала (эта черта так и не пропала). нет, ребят, буквально едва, не больше часа переписки вконтакте.

я не помню в чем он был одет, однако одно я запомнила точно: на нем были разные носки и подтяжки. шел дождь, мы спускались на набережную под зонтиком, он курил и пел песни в голос, совершенно не заботясь о том, что его кто-то услышит. у а. были светлые волосы, высокий рост, модельная худоба и красивое лицо, хоть и в угрях от частого курения.
мы перешли мост. песок был мокрый и он незамедлительно снял свой пиджак, чтобы мы на него сели. затем мы начали орать разные глупости, залезли на вышку спасателей, слушали музыку и обнимались.
тогда я впервые за несколько лет увидела радугу. после этого я так ее и не видела. возможно, это был какой-то знак? тогда мне еще хотелось в них верить.
мы гуляли до вечера. он попросил у меня денег на жетон метро (тогда еще 2 гривны), но затем вернул их через день. я бы хотела изящно ввернуть сюда то, какие на вкус у него были губы, но я не помню. наверное, как и у всех курильщиков — металлически-дымные.

так все началось. прямо как в фильме «субмарина», я вижу диафильм из наших «двух недель любви».
вот мы на пляже, я сверху отчетливо чувствую его стояк. он никогда не лапал меня, говорил, что не хочет спешить, но я подозревала, что просто стесняется.
вот мы сидим на лестнице где-то возле Золотых ворот, старые кварталы, солнце пускает воздушные поцелуи сквозь сочные зеленые листья.
вот мы отдыхаем после долгой прогулки на выступе какого-то дома и обсуждаем каждого чертового прохожего. прохожие оглядываются.
вот мы гуляем в парке, начинается сильный ливень, но мы не уходим в укрытие и промокаем насквозь. я вижу его тело под белой футболкой.
было и плохое. с такими людьми как он весело, но мы никогда не можем поладить. я слишком педантична для него, слишком конформистка. он часто пропадал, иногда был эксцентричным чрезмерно, опаздывал, да и я вела себя глупо. так уж сложилось, что моя свобода — тлеет, его — горит.
свою я могу едва ли раздуть до подобия пламя. но вот тогда, мне казалось, у меня получилось.

поэзия должна быть лаконичной, но ей не стоит быть бесконечной. к середине месяца он совсем пропал. и вернулся только этой весной. он написал, что видел меня и что рад, что у меня все хорошо. я не люблю, когда бывшие пишут мне. и тогда тоже почувствовала себя раздраженно, но сейчас понимаю: нам необходима была точка, пусть это и был верлибр. а. ее поставил.